Знание — сила 12/79. Н.С. Филиппова, В.И. Бродский, А.С. Варшавский и др. 1979

Два измученных человека. Пережитое. сделало нас равными. В ее глазах я читала безнадежность и отчаяние. Не было в. них надежды на материнскую ласку и защиту. Она была одна, этот пятилетний человек. Она не ныла, ни о чем не просила. Молча смотрела в мои глаза. И рухнула стена. Я бросилась к ней, любимый мой ребенок, может быть, ты что-то понял! Нельзя жить хитростью, жадностью, злобой, не будет радости в жизни, не будет друзей. Не будет и истинного счастья. Вот так будет — страшно и одиноко. как в эти дни. «Хочешь так жить?» И надо было видеть, с какой страстью она закричала: «Нет! нет! нет!».

И вот сегодняшний день. Сейчас уже ночь. Весь дом спит. Я тоже устала. Но важно это записать. Я вспоминаю, как радостно и лихо вытаскивала она из большого пакета подарки детям и от веселого возбуждения и нетерпения (понравится — не понравится?) подпрыгивала то на одной ножке, то на другой.

Нет, теперь, думаю, ни расчетливость, ни жадность в ней не живут.

***

Наш день начинается всегда одинаково. Звенит будильник, но будит он только меня. Гулька спит и даже не шелохнется. Будить ее — для меня мучение, но делать нечего — бужу все равно. Сначала начинаю тихонько. чтоб не пугать ее, нашептывать в ушко всякие винни-пуховские «шумелки» только с другими, нашими словами. А потом погромче читаю разные стихи. Чаще всего любимого Квитко:

Потягушка, потянись,
Поскорей-скорей проснись,
День настал давным-давно,
Он стучит в твое окно.
Стадо пестрое прошло,
Солнце красное взошло
И на зелени в лесу...

И Гулька. еще не открыв глаза, уже включается в игру и, вспоминая, как она совсем недавно говорила, отвечает мне:

— Шушит крупную рошу...
— Мы с тобою в лес пойдем.— продолжаю я, и обе мы уже смеемся.
— Подосининик найдем,— говорит она по старому своему образцу, и уже совсем проснулась, и в смеющихся глазах — ни капельки сна.
— На припеке посидим,— теперь уже можно стаскивать с нее одеяло.
— Зиминики поедим, — это уже мы вместе. Ей и до сих пор больше нравится говорить «зиминика», а вместо «варежки» — «варюшки» (от слова Варя) и вместо «марганцовка» — мангарцовка». Но это — игра, она знает, как сказать правильно, и, конечно, это сделать может, потому я ей не мешаю — пусть говорит по-своему, так веселей. Теперь уж ее не остановишь. Она припрыгивает. пока стелет постель и в такт припевает.

Козочка копытцами брык-брык-брык!
Хорошо напиться бы, прыг-прыг-прыг!

Теперь можно спокойно идти готовить завтрак — умыться и одеться ей недолго.

Мне очень важно каждое утро разбудить ее весело и чтобы сразу, только проснувшись, она обретала хороший, «неразмазанный» ритм. Чаще всего это получается — у нее очень хороший, податливый и добрый характер.

Слышу, как вприпрыжку она сбегает с лестницы, как хлопает входная дверь и как цокают по двору ее туфельки. Не бывает случая, чтобы она забыла оглянуться на наше окно, помахать мне и поделать разные рожицы, чтобы меня повеселить. А школа — напротив. Я даже слышу, как хлопает школьная дверь и теперь могу спокойно приниматься за работу.

***

Сегодня опять день закончился слезами. Гуля никак не понимает, что такое «отнять» и что такое «прибавить». В чем дело? Я не могу понять, почему она не понимает этого и, значит, не могу ей помочь, объяснить. Мне все кажется, что она не хочет что-то «удержать» в голове, не хочет постараться запомнить. собраться. напрячься умом. Наверное, я все-таки не права. Очевидно, она хотела бы, да не может, не в состоянии еще этого сделать. Но это я сейчас себя учу и одергиваю, а когда решаем вместе такие простенькие примеры и она никак не может их решить. я моментально злюсь и раздражаюсь. Гулька от этого робеет, пугается, путается еще больше. А я еще больше нервничаю. Получается цепная реакция. И кончается все плохо — криком и слезами. Надо что-то делать. Но что?

Все эти считалки. сложение и вычитание 2+3, 3+5, 10—2 — все это нужно было знать, до школы. Гуляешь с ребенком и разговариваешь с ним — что-то ему рассказываешь, что-то спрашиваешь. Он усваивает все быстро — ему интересно и нет в этом никакой обязательности, а только как бы игра, тренировка ума и памяти. Он сам задает сто вопросов. и ты должен ему задать столько же. Ему отвечать не менее интересно, чем слушать. Только спрашивать надо так, чтобы ему было интересно отвечать, о том, что он уже немного знает и 0 чем может фантазировать. Вот этого-то всего — нормальной жизни ребенка с родителями — у нас не было. Гуля была в яслях на пятидневке, и ее ясли продлились, по моей просьбе, до пяти лет. Это были очень хорошие ясли — с хорошим врачом. с хорошим питанием, с правильным режимом. Прекрасное помемещение, великолепный двор-сквер. Как мало

сятилетних мартышек слышать эти взрослые кривлянья невыносимо. Как тут быть? Взялась писать. потому что, кажется, знаю как.

Отмахнуться, отшутиться — невозможно, запретить говорить, обсуждать — смешно, потому что бесполезно. А опасность — очень большая: тратится попусту время, делом становится безделье и внешнее, в сущности пустое становится внутренним, главным.

Я включаюсь в их разговоры. И все обсуждаю вместе с ними. Я достаю последние модные журналы и объясняю, почему Габриэль Шанель стала самым модным модельером мира. Что такого сделала она, скромная модистка, чтобы стать законодательницей всей мировой моды. Какие кантики — элегантно, а какие — безвкусица, какие сочетания цветов благородны, какие — аляповатость. Моя задача — добиться серьезности увлечения. Ведь увлекаться можно чем угодно, даже спичечными коробками, — нет в жизни ничего, не достойного внимания. Но пусть это будет со знанием дела, с максимальным интересом и уважением к нему — пусть это будет серьезно. И второе. Необходимо, чтобы они не повторяли чьи-то слова, а попытались понять что-то сами. Чтобы из своего увлечения извлекали для себя максимальную пользу. В данном случае — воспитывали вкус. Что из этого получится, не знаю. Пока наша комнатенка превратилась в «мастерскую кройки ин шитья», в «лекционный и просмотровый зал», в «клуб вопросов и ответов» и бог знает, во что еще. Все мои дела — побоку. Сегодня занимались английским стилем в моде. Глазенки моих мартышек постепенно становятся человеческими глазами — осмысленными и выразительными. И выражают они огромную заинтересованность. Сколько вопросов они задают! Как прекрасно и быстро все понимают. Какое это благодарное дело — с ними заниматься! И кто это сказал, что труд педагога — неблагодарный? А может, мне так хорошо и интересно с ними потому, что я — не педагог? И вдруг я все делаю неправильно и только отнимаю у них время?

***

Сегодняшний день я хотела бы вычеркнуть из жизни. Но даже забыть его вряд ли удастся.

Гулька давно просила меня купить ей зонтик. Яркий маленький зонтик. А я никак не могла его найти. Попадались какие-то бесцветные, и брать их не хотелось. И трудно было найти время на эти поиски. Уставала, было не до зонтика. И вот наконец купила. Сколько радости, восторга и слов благодарности! И какая вдруг грациозная походка — все-таки в руках зонтик! И тень кружев на порозовевшем личике! Чудно. Я тоже радовалась. Старания мои были вознаграждены сторицей.

А вечером; возвратясь домой, первое, что я увидела, — сломанный: распластанный зонтик в углу комнаты, как диковинный зверь с подогнутыми, перебитыми лапами. Со мной что-то случилось. Вчера «куда-то делся» теннисный мячик, а еще два дня назад исчезла кофта, брошенная во дворе. А сегодня — вот этот сломанный-переломанный зверь, зонтик. И дело не в нашем скудном бюджете или в моем пристрастии к вещам — дело в ее к ним отношении. Она еще не знает, что это значит — трудиться. Не умеет. И как валишься с ног и как засыпаешь, стоя в метро. она не представляет. И слава богу! Но усилия эти — они бывают через силу, через себя — их нужно уважать, а не крушить, не рвать, не уничтожать направо и налево. Я стянула с нее трусы и стала ее бить. Не ремнем — рукой, но мне хотелось сделать ей как можно больнее.

— Вот тебе, вот тебе за тех, кто делал этот зонтик! — кричала я.— А это за мячик, а это за меня, вот тебе. вот тебе...

Я остановилась вдруг, внезапно, Гулька уже не плакала. Она нехорошо смотрела на меня. А я вспоминала.

Это было в войну, мне было лет шесть, и я играла с подружками в брошенном, не достроенном срубе напротив нашего дома. Мы перестали играть, когда стало темно. Испугались и побежали по домам. Вбегаю в дом и вижу свою старенькую бабушку посреди комнаты на стуле, она совсем ссутулилась, как повисла, и отца — руки за спину и взад-вперед мечется по комнате. Оказывается, они пять часов подряд искали меня, и сейчас, отчаявшиеся и измученные, готовили себя к самому худшему. Отец застыл. услышав хлопнувшую дверь, увидел меня, выдохнул беззвучно, словно отпустило его, и вдруг бросился ко мне, на ходу вытягивая ремень. Бабушку мою, словно сдуло со стула, она закрыла меня и расставила руки. Отец был страшен. Он хлестал ремнем изо всех своих великих сибирских сил и шептал: «Вот тебе, это за бабушку, вот тебе, вот тебе за ее слезы». Я не чувствовала боли. как видно, доставалось больше моей старушке, она умоляла: «Петенька, успокойся, побереги себя». Это я хорошо, с удивлением помню: «себя», «о себе подумай» — просила она. Знала, что говорила.

Поняла я это вот только сейчас, через столько лет.

А утром тогда, открыв глаза, сразу все вспомнив. увидела перед кроватью стул, застеленный белым полотенцем, а на нем коробку цветных карандашей, приоткрытую так, чтобы сразу было видно, какие они яркие и как хорошо отточены, и альбом для рисования с яркой голубой обложкой. Это в войну! Я первый раз в жизни видела сразу двенадцать новых карандашей в коробке и альбом для рисования.

Это был мучительный стыд моего отца, поднявшего руку на ребенка, это было его «прости, забудь, я твой отец».

А сейчас я стояла перед спящим оскорбленным своим ребенком. Давно уже рассвело. За окном пели птицы. И было так свежо и чисто.

Я должна научить ее уважать, понимать труд. Это и будет ей моими карандашами и альбомом.

Сегодня последний день весенних каникул. Мы вернулись из Каунаса со страшной ангиной у Гули. Как доехали — вспоминать трудно. В гостинице гулял ветер, и ее продуло. Вот лежит, и температура 39,5.

А начиналось все лучезарно. Еще за неделю до каникул начали мечтать и строить планы. Мне предстояло работать в каунасской типографии, и я решила взять ее с собой. Она увидит новые города, готическую архитектуру, бурный Неман. Мы побродим с ней по узеньким средневековым улочкам, где так гулко раздаются шаги, посидим в маленьком, на два-три столика, кафе и будем пить горячий кофе с такими вкусными литовскими булочками. А потом поедем в Вильнюс, и я покажу ей собор святой Анны, эту горящую готику. единственный собор в Европе, который Наполеон мечтал увезти с собой во Францию. Да мало ли красоты везде, а особенно в месте новом — для Гули оно будет новым — и таком интересном, как Прибалтика.

Но была у меня еще и сверхзадача. Я начала осуществлять свою программу «Карандаши и альбом для рисования». И мне необходимо было повести ее в типографию. И не торопясь, шаг за шагом, показать, что это такое — сделать книгу. Поводить ее по

Статья иллюстрирована рисунками учеников художники Ю. С. Злотникова (изостудия Дома пионеров Ленинского района города Москвы):

1. Катя Литвиненко, 9 лет. «Портрет мамы»;

2. Аня Юферова, 7 лет. «В студии идет работа»;

3. Володя Киузнецов, 9 лет. «Улица»;

4. Коля Клементьев, 8 лет. «Строитель»;

5. Катя Литвиненко, 9 лет. «Хор».

6. Лева Клыков, 7 лет. «Люди»;