Юрий Злотников. Живопись и графика из колекций Государственной Третьяковской галереи, московских музеев, частных музеев, частных коллекций, собраний художника. Лариса Кашук, Илона Лебедева. 2004

      Время и пространство цементируют форму. Но они — меняющиеся категории. Поэтому и форма — тело, человеческое подобие, меняющееся в зависимости от состояния среды, — и от той субъективной посылки, которую мы вкладываем в сегодняшнее понимание формы.
     Разные культуры фиксируют свое пространство, свою скорость-время — свою форму.
      Китай и Европа. Европа и Америка. Все это разные характеристики формы и динамические представления о ней. Как танцуют в старой Европе? — топчутся на месте. В России танцующие раскидывают руки в разные стороны — отдаются большому пространству.
      Как одеваются селяне и городские жители? Мимикрия в пространстве, отражение его в предмете.
      Форма — это синтез, продукт конкретного мировоззрения в данный момент истории. После сугубо психологического ХIХ века — какая проявилась тяга к первичному, к архаике! А после переработки элементарного архаического материала, — какая устало-утонченная тяга к эклектике и декадентству к концу ХХ века.
      Физика мира дает материал для той или иной постановки порядка, картины мира и одновременно происходит рефлексия внутри этого порядка, рефлексия ради дальнейшего развития. Форма возникает как определенность в ходе синтеза картины мира, где сегодняшнее отношение к материи принимается в качестве аксиомы. (Иногда форма определяется в виде гротеска — отсюда гоголевская эстетика в русской культуре).
      Ясность формы — ясность языка. Запад являет пример такой ясности.
      Русскоязычную же культуру разъедает рефлексия, размытость  границ, субъективный аввакумовский взрыв, который придает и своеобразную силу.
      Протоматерия — и протоэнергия. Так творится форма.
      Выставка «Москва-Париж» наглядно проиллюстрировала влияние французской школы, и заветы Сезанна. Русское искусство из этого влияния дало бурный, дикий выход — и у Малевича, и у Кандинского. (Безусловно, тут впуталась и катастрофичность немецкой экспрессии). И русская метафизика, замешанная на исключительном  психологическом субъективизме при чудовищной эклектике  окружающего мира, в условиях примата слова над построением, —  вылилась в совершенно особенные способы выражения чувственного начала в мире.
     Наука — создала пороги для нового взгляда на человека. Однако, обусловив наше существование автоматизмом, она открыла тонкие, более глубокие слои мышления, открыла бездонный мир возможностей, интеграцию.
      И это не меньше Космоса.
      В начале было СЛОВО. И значимость его громадна. Но слово, особенно при размахе сегодняшних возможностей в сфере информации, — заезжено.
      Визуальное открывает, обновляет наши связи с миром и влияет на ассоциативность. В визуальном ассоциация, присутствующая в нем в качестве слагаемого, начинает жить по-новому, подвергаясь новому физическому воздействию Визуальное как локатор ищет и воспринимает новые импульсы, разрушая предвзятость.
      Слово же часто является преградой при восприятии.
      Визуальное стремится освоить среду — слово помогает не оторваться от традиции, от смысла. Борьба двух этих начал дает движение мысли. В каком-то смысле, пока мы осваиваем трехмерность, слово держит нас в романтизме трансцендентного.
      Очень важна чистота визуального, его свобода от диктатуры слова. Поэтому визуальное требует структурирования — то есть, собственного языка. Требуется не смешивать язык пластики со словом, а находить методы их взаимовлияния. Слово — второсигнально, и одновременно — магично. Слово влияет традицией, обусловленностью видения. Хотелось ​​​​​​бы этому противопоставить тайну нашего визуального восприятия, своей непосредственностью взрывающей инертность предвзятости.
      В созерцании, в медитации — основа культуры Востока.
      У Запада другая жизненная стратегия. В ней конфликты видения и слова остры. И в этом — драматизм западной культуры.
      Например, концептуализм очень связан с ассоциативным мышлением. В этом его исчерпанность.
      Театральная мизансцена должна вызывать движение и даже дать сенсорное самочувствие, но она операциональна по своей сущности, значит — предвзята, построена на обратной связи.
      Визуальное — безмолвно. Его восприятие находится в дискретности времени. Дискретность, скорость восприятия, включения тела в освоение изображения — вне временной изменчивости — особое созерцание.
      Временная последовательность, повествовательность, чтение, никогда не даст такой концентрации времени.