Юрий Григорян, Людмила Митурич, Сергей Митурич, Ольга Рудакова. Валерий Сахатов. Л. Е. Бежин, В.А. Сальников, Ю. С. Злотников и др. 1989
Сергей Митурич принадлежит к художникам, сохраняющим удивительное уважение к прошлому и подлинную любовь к современным проявлениям большого искусства. Это чувство культурной традиции и эстафеты — достоинство, во многом потерянное.
Как художник он многолик. Дизайн книги, рисование, станковая графика, художественное сотрудничество с детьми в его довольно неортодоксальной студии в Филях — вот в чем его жизнь. Смена этих занятий, а иногда их слияние, существование в разных стихиях — быт мастера. Станковая графика С. Митурича удивительно самостоятельна при всей традиционности. Душевное равновесие, подлинная интеллигентность делает эту работу серьезной, артистически независимой. Казалось бы, обычная, традиционная акварель.
В чем ее феномен? Сегодня, при таком натиске художественных средств, этических сражений, разного рода форсирования, станковизм Сергея Митурича — «полевой цветок, тихо созерцающий мироздание» (Ли Бо).
Легкость прикосновения оборачивается передачей мужественного ощущения текучести бытия без навязывания своих страстей. Ощущение от акварели — однодневность бабочки и стабильность мира.
Плоскость белого листа, монументальность ее ощущается как нечто незыблемое. Белое бумаги делает цвет светозарным. Он изысканно прост. Детская чистота у взрослого человека — редкость. Связь с ребячьим творчеством не случайна.
Удивительно нестилизованное искусство.
В Сергее Митуриче замечательно полнокровие любви, поразительное и «нетеперешно» простодушное. Вот истоки удивительной естественности и органичности его творчества. В этом искусстве недосказанность и искрометность скользящего взгляда соединяются с лаконизмом восточного искусства. Непредсказуемость, острота — в движении от простоты видения к знаковому синтезу.
Митурич — живописец. Предмет и собственно живопись вступают в конфликт. Цвет, его колористическое содержание, как кирпичи, строят целое. Арабеск, расчленение предмета, ощупывание цветом и
предметной среды и собственно колористической конструкции.
Пространственная иллюзия все время контролируется живописными зонами, плоскостью. Эти живописные зоны внутри среды раздвигают пространство. Это как бы мозаика из живописных фрагментов.
Колорит несет в себе тактильные чувствования. Прозрачно, сыро, вязко.
Замечательна архитектоника этих листов. Рассказ на плоскости о пространстве.
Китайское — в незыблемости арабеска, в некоторой отстраненности от минутного состояния, в объективизации мотива.
Если раньше были подступы к чистому колоризму, то в поздних вещах — строительство, интерес к структуре листа. Процесс, с одной стороны, еще большего разрушения предмета и одновременно перевод его в живописно-пространственную категорию.
Мозаичность создает как бы столкновение элементов и невольное созидание целого. Цвет, колористика — первооснова процесса. Мотив же подчиняется живописной стихии, поэтому он так благородно ненавязчив. Бумага важна как априорное пространство, существовавшее до первого прикосновения кисти. Элементы живописные выявляют его монументальность.
«Шахматы на стуле». Интересно, как объем пропускается сквозь силуэт стула, как живут шахматные фигуры, как плоскостное пространственное мышление позволяет рассказать о динамике и содержании мотива. Близко к Сезанну. Работа по всем планам, не забитая краской, а очень деликатно связанная с белым бумаги. Разработка замечательна при реалии объекта и абстрагированной живописной музыкальности. В портрете спящего сына большой такт
сдержанного драматизма, напоминающего (не внешне) Матисса.
Натюрморт с масками как бы символизирует метод художника. Предмет и живопись находятся в борьбе, в некотором взаимоисключении.
Для чего? Тайна.
Ю. Злотников
ПН Выходной
