Творчество 12/79. И. Вакар, И. Светлов, Е. Вартанова и др. 1979
Однако среди детей, предоставленных самим себе или, того хуже, плохим школьным педагогам, «художников» тоже немного. Рисуют все дети, но у большинства вырабатываются специфические детские стереотипы — мальчики надолго увязают в однообразном рисовании машин и сражений, девочки куклоподобных фигурок; потом это им надоедает, и тем дело и кончается.
Стоит прийти в школу настоящему учителю — все изменяется с волшебной быстротой: среди детей, вчера еще казавшихся вполне заурядными, таланты вырастают, как грибы после дождя.
Существует целая наука о детском творчестве и о методах руководства им; единого метода, впрочем, не выработано, да и нужен ли единый метод? Если детьми руководит художник (а это главное), то он вольно или невольно склоняет их к своей «школе», и отпечаток его личности узнается в работах учеников. Это не значит, что они сплошь становятся подражателями: при необычайной восприимчивости у ребенка есть собственный внутренний мир, который он отстаивает с большим упорством. Все родители и воспитатели знают, до чего трудно заставить ребенка делать то, чего он не хочет, и не делать того, что он хочет. Детское упрямство, доставляющее взрослым так много огорчений,— залог становления личности: вполне послушный ребенок это сломленный ребенок, его жалко. Вдвойне дорого упрямство в творчестве. Нет опасности сделать детей эпигонами, пока они еще малы. Впитывая, как губка, опыт и подсказку учителя, они по этой канве будут вышивать собственные, а не чужие узоры.
Нельзя переоценить благородные усилия коллектива, руководимого Б. М. Неменским, направленные на то, чтобы превратить уроки рисования в средней школе в реальное, а не фиктивное воспитание искусством. Уже несколько лет в ряде школ ведутся уроки по экспериментальной программе, разработанной этим коллективом, и результаты говорят сами за себя. Но не только и не столько методологические достоинства программы (которые несомненны) определяют успех, сколько то, что проводят ее в жизнь преданные делу учителя-художники. Хороший учитель, то есть такой, который, во-первых, профессионально владеет искусством, во-вторых, любит и понимает детей, — проблема проблем. Не будет хорошего учителя, и самая превосходная программа, самые отработанные методы останутся не более чем словами на бумаге. Хорошие, даже прекрасные учителя есть, но их мало, а школ очень много.
Как устранить эту диспропорцию особый и сложный вопрос. Но пока она существует, важнейшим очагом художественного воспитания остаются кружки и студии. Лучшие из них становятся чем-то вроде свободных художественных мастерских, возглавляемых одним мастером, какие были в старину. Тут нет ни экзаменов, ни конкурса, ни дипломов, ни обязательности посещений — только добрая воля детей, которых никто и ничто не вынуждает по два-три раза в неделю и больше, после обычных школьных уроков, приходить в студию и проводить там часы, вместо того чтобы отдыхать и играть. И не от случая к случаю — годами. В студии Дворца пионеров Ленинского района Москвы есть студийцы, пришедшие туда шестилетними, а теперь им лет 14-16.
Эта студия существует уже восемнадцать лет, все эти годы ею бессменно и самоотверженно руководит художник Ю. Злотников —один из тех редких «настоящих учителей», которые на вес золота. Недавно в залах Музея Л. Н. Толстого состоялась выставка работ студийцев. Она привлекла все- общее внимание, о ней оживленно говорили, были статьи в центральных газетах — не потому только, что отмечается Год ребенка: нет, это действительно интереснейшая выставка, независимо от юбилей- ных дат и мероприятий.
То, что она открылась в Музее Толстого, — в какой-то мере символично. Дело не в том, что большая часть работ иллюстрирует произведения Толстого, — и выставка, и сама студия в целом показывают жизненность яснополянских традиций. Весь стиль работы студии, отношения учителя и
учеников напоминают о тех временах, когда пылкий хозяин Ясной Поляны, еще молодой, но уже написавший «Детство», уча крестьянских ребят, «как браться за сочинительство», учился у них и сам, с восторгом наблюдая рождение творческой мысли.
Детские выставки всегда увлекательны. Но эта имеет свои особенные черты. Первая: сразу же, входя в зал и еще не успев рассмотреть работы по отдельности, вы чувствуете перед вами живопись. Не просто яркие аппликации, а настоящая живопись, где есть взаимосвязь предмета и фона, где цвет, форма, пространство работают единстве. Открытый цвет, плотная кроющая гуашь здесь не в чести дети пишут акварелью и в этой, в сущности, трудной технике достигают тонких живописных решений.
Такова установка Злотникова: он обучает детей живописи всерьез, хочет, чтобы они почувствовали диалектику трехмерного пространства и двухмерной плоскости, красочного пятна и предметной формы. Даже с младшими детьми он не избегает этих сложных материй, воспитывая их вкус не на элементарных плоских картинках, а на произведениях Врубеля, П. Кузнецова, Кончаловского, Сарьяна. С этой целью проводятся беседы в музеях прямо перед полотнами. Некоторые беседы записаны на магнитофонную пленку и дают представление о методах руководителя. Он не начинает, как обычно: «Вот перед вами...», вообще не рассказывает сам только расспрашивает детей об их собственных впечатлениях. Расспрашивает настойчиво, терпеливо, не смущаясь тем, что дети не сразу находят слова, мнутся, запинаются. Слушая их голоса, присутствуешь при рождении мысли, трудном, как всякое рождение. Никто не отбарабанивает бойко что-то заранее известное и не подлежащее сомнению. Все напряженно размышляют вслух. Задаваемые вопросы касаются сложных вещей. Например, руководитель предлагает сравнить живописный язык Кончаловского и Кузнецова, сопоставить два варианта «Вдовушки» Федотова.
Не преждевременно ли такое привлечение внимания к «профессиональным» проблемам, не уводит ли оно детей от непосредственности, от естественного интереса к содержанию? Выставка в Музее Толстого позволяет с уверенностью сказать: нет. Потому что и это вторая примечательная особенность выставки мы встречаемся на ней с удивительно серьезной, психологически проникновенной трактовкой произведений писателя. Ни малейшей «формализации» — юные иллюстраторы Толстого, одни более зрело, другие более наивно, всецело идут от образа, живут им, самостоятельно пробиваются к его смыслу.
Самые маленькие участники студии с прелестной живостью воображения иллюстрируют детские рассказы и притчи, старшие — «Войну и мир», «Анну Каренину», «Воскресение», «После бала», «Детство», «Холстомера», «Севастопольские рассказы». Наиболее интересные работы сделаны двенадцати-пятнадцатилетними — то есть том роковом подростковом возрасте, когда, как считается, «пик» детского творчества пройден и наступает спад. Но вот, оказывается, спада может и не быть, напротив идет дальнейший подъем (это, между прочим, видно на примере шестнадцатилетнего Андрея Репрева, который на выставке представлен и более ранними, и последними своими работами). Очевидно, живописная культура, воспитываемая с малых лет, дает возможность двигаться вперед равномерно, спасает от ощущения исчерпанности, которое появляется даже и у талантливых подростков, если они к этой культуре не приобщились (а Злотников не отбирает только талантливых — он занимается со всеми желающими).
Автор статьи о выставке в «Комсомольской правде» писал: «Юные художники, осмеливавшиеся иллюстрировать классика, конечно, не в силах были постичь всей глубины его идей». Я позволю себе с этим не согласиться. Лев Толстой считал: «Чувства правды, красоты и добра независимы от степени развития».
Композиция, изображающая Вронского и Каренина у постели больной Анны, сделанная Катей Демьяновой, — это, конечно, еще детская работа: оба героя похожи на мальчиков, и позы их несколько застывшие. Но что здесь несомненно есть это именно постижение глубины. Со школьной скамьи все знают, что Каренин — сухой чиновник, отрицательный персонаж; казалось бы таким его и рисуй. Но нет: тут уловлен тонкий художественный нюанс — «отрицательный» Каренин представлен глубоко чувствующим, нравственно превосходящим Вронского. Как это передано — трудно
даже объяснить, но передано. Потому что понято автором акварели. Самый выбор мотива уже свидетельствует о глубине вчувствования в образы романа.
«Холстомер» — очень непростая по своему подтексту трагическая повесть о жизни и смерти, о жестокой старости, о судьбе. Но с какой высокой мерой проникновения иллюстрировала ее четырнадцатилетняя Маша Козаровецкая! Ее серия и по качеству живописи хороша: тут особенно очевидным становится, что культура живописного языка, полученная в студии, дала возможность девочке выразить то, что она чувствует. Как настоящий художник она передает настроение и внутреннее содержа ние повести цветом и организацией пространства.
Не берусь перечислять перечислять все серьезное, трогательное, вдумчивое, что можно было увидеть на выставке в том числе и среди листов, не относящихся к теме Толстого,— особенно интересны портреты, занявшие отдельную стену.
Как правило, руководители детских студий всегда подчеркивают, что они не готовят профессионалов-художников, а ставят своей целью общее развитие творческих потенций, которое пойдет детям на пользу, какую бы профессию они потом ни избрали. Конечно, так оно и должно быть, и Злотников тоже ставит в первую очередь задачу общего духовного развития. Но кажется, что многих своих учеников он все же хотел бы сделать художниками. В его методах есть черты профессионального обучения, хотя он не практикует рисования ни с гипсов, ни с обнаженных натурщиков и дает своим питомцам максимум свободы в выборе и трактовке тем. Но трудятся они у него не по-любительски — делают массу предварительных эскизов (которые все сберегаются), учатся строить композицию, решают нелегкие живописные задачи. Среди студийцев есть такие, которым просто обидно было бы миновать тернистую, но прекрасную профессию художника. Так, «старейший» студиец Андрей Репрев — собственно, уже художник. Его иллюстрации к «Хаджи Мурату» не нуждаются в скидках на молодость и неопытность.
Разумеется, судить тут надо с осторожностью, но, во всяком случае, студия нечто большее, чем кружок для любителей порисовать в свободное время. Вот почему ее опыт достоин изучения.
ПН Выходной
