Мифология детства. Татьяна Янушевич. 2005

Еще вчера она сама встала за водой, — она никогда ничего не просила, и теперь забывает, все привыкла сама, не встала, а вскочила, — инерция всей ее жизненной стремительности, и легкомысленности.
Я успела ее подхватить. У нее тельце, как у изросшего птенца: горячее, лысое, в сухой великоватой коже, съезжающей с жиденьких мышц.
Улыбнулась плутовато и чуть извиняясь за беспомощность:

«Старость не радость,
не светлый май ...»

Теперь она тихая лежит, мирная, какой была всю жизнь, тихо отдается смерти.
И мы ничего не делаем, делать ничего нельзя.
Подхожу, целую ее, наверное, она уже не чувствует, но кажется, что чувствует.
На губах волосы походят на травинки.
Я еще не понимаю, как все последует, только нежность к ней горькая, как сломленная жесткость.
А я ведь, было, отчуждилась от нее ... моя

детская любовь к ней затерялась в старости; притупилась о мою жестокую молодость. Сейчас, на острие смерти, любовь осталась ровной, глубинной, без литературной подсветки.
К нам приходит много народу, мне страшно, что они присутствуют.
Но может, к смерти, даже неблизкой приходят причаститься...
Я вспоминаю картину Ю.С. Злотникова на смерть Фаворского. Дочь его стоит у края, читает псалтирь...
Я пишу сейчас...., наверное, нужна молитва... как-то и горя словно нет, ни боли, ни отчаяния, только жуткое и нежное тоже жуткое провожание...
Тихо. Осень. Остывают старики.

29 сентября (1888) — 1 октября 1970 г

       Наш дом стал мрачным и тяжелым, пространные комнаты заполнены табачным дымом и тоской.
Мама что-то все делает на кухне, убивая тоску и пространные часы,

а теперь я знаю, —
восстанавливая собой
бабушкины движения.