Искусство №4 (583) 2012. Леонид Лернер, Аля Тесис и др. 2012

Алексей Каменский: «Вопрос характера» 

Алексей Каменский, сын поэта-футуриста Василия Каменского, всегда
«хотел быть свободным» — возможно, поэтому с 1961-го по 1973-й для него были закрыты официальные выставки. Разумеется, Каменский продолжал работать — в стол, и показывать свои вещи — на квартирниках. И хотя в последние годы были организованы выставки, изданы каталоги, его эксперименты и открытия по-прежнему остаются достоянием узкого круга знатоков и ценителей

вопросы: Дарья Курдюкова

Алексей Каменский

Живописец и график (р. 1927), окончил художественный институт им. В. И. Сурикова, вступил в МОСХ в 1958 году. В 1974—1989 годах работал для Московского комбината графических искусств. Работы находятся в собраниях Государственного Русского музея в Санкт-Петербурге, Государственной Третьяковской галереи в Москве, галерее Нади Брыкиной (Цюрих, Швейцария), а также в российских и зарубежных частных коллекциях.

Ваше самоощущение как-то изменилось по сравнению с 1950-ми или 1970-ми? Несвобода сталинская, а потом перерезавшая оттепель полусвобода — это сильно влияло на художников?

При Сталине было противно, хотя есть люди, которые так не считают.
Да, самоощущение связано с политической жизнью. При Сталине все боялись, потом Хрущёв всё-таки сделал, по-моему, большое дело.

Но в плане искусства, наверное, только до выставки 1962 года в «Манеже». Вы ходили на эту выставку мосховсную? Как это выглядело?

Это нормально воспринималось. Хрущёв ведь ничего не знал и не понимал, потому и вёл себя так. Но всё же он сделал большое дело. После этой истории художники разделились одни стали стремиться заработать деньги, а другие хотели всё-таки быть свободными.

Когда давят сверху, казалось бы, люди должны объединяться, а тут, наоборот...

Ну, конечно, разделялись. Я помню это время — как раз заканчивал
Суриковский институт, который я немножко терпеть не могу. Да, и там люди пошли по разным дорогам, как я уже сказал: одни — по пути заработка, другие — по пути отъединения. И я — по второму пути. Мой знакомый Вася Митурич, сын Петра Митурича, спросил меня однажды, на что я живу. А я отвечаю: «Меня мама кормит». Так и было, мне был 31 год. Он предложил устроить меня в Заочный народный университет искусств (ЗНУИ). Я туда пришёл, и сначала мне было даже интересно. Там развивалась такая линия примитивизма. У меня даже остался, может, где-то такой рисунок от ученика: горка, а на ней человек стоит, и название «Автопортрет на куче навоза». В общем, там можно было так развлекаться. Это были хрущёвские, даже брежневские уже времена — разницы нет — там было настроение, которое можно было использовать очень ценно. Давали деньги и говорили: «Поезжай, будешь учить самодеятельных художников на Волге». Заниматься с этими самодеятельными художниками из провинции было иногда и забавно и познавательно, они рассказывали про себя истории — один на подводной лодке плавал, другой хотел быть генералом...

Если работать в системе, менять её изнутри не получалось, то можно было просто заниматься своим делом?

Получается, что так.

Как можно было в системе соцреализма пробиться «инакомыслящему»?

Само устройство полухудожественного мира было очень удобно — отправляли в поездки. Я был на Кавказе, в Баку, а по пути я ехал через чеченцев, было много всего увидеть.

Ауспешным художником внутри тусовки можно было стать, только будучи там своим?

Наверноо. Определённые интересы легко ведь различить...

Признание — в кругу художнинов, у публики — для вас было неважно?

Понимаете, если есть два художника, и они относятся ко мне хорошо, для меня это уже признание. Мне не надо больше, не надо, чтобы
Брежнев ко мне приходил и хлопал меня по плечу. Признание друзей

Рабин неплохой, но идти рядом с ним мне не захотелось. Почему?
Мне неинтересно жаловаться, что плохо живём. Можно жить в очень плохих условиях, но в душе возвышаться

Это уже психология, это к искусству не относится. Да. Но когда хвалит дурачок, неинтересно. 

А зависть коллег Вы испытывали?

Это очень лично. Просто так похвала мне неважна.

Вам больше десяти лет, с 1961-го по 1973-й, не давали выставляться. Большой срок для работы в стол... 

Можно было участвовать в квартирных выставках. Одна такая даже у меня в мастерской на бывшей улице Чернышевского прошла.

С кем Вы там выставлялись?

Это был Ваш круг? У меня было много друзей, фамилий много можно назвать. Большое влияние — и как художник, и как человек — на меня оказал Михаил Рудаков. А среди друзей — Семёнов-Амурский, Егоршина, Андронов, Злотников, Игорь Попов, Рабин, Виктор Попков, Карл Фридман, Илларион Голицын, Слепышев, Крунов, Слава Ратнер и Джаид Джемаль... Какое-то время — Вейсберг. Но я не стал с ним общаться, потому что он только о себе думал, это скучно и неприятно.
Художественная среда — не цельная, не монолит, а вся по частям, она меняется, художники ссорятся. В конце концов художник всё-таки сам себя делает. Найти удачную компанию, конечно, нужно и важно, но не она определяет художника.

Вы кажетесь человеком очень мягким — когда-нибудь ссорились с кем-то, с Вейсбергом, например?

Не то чтобы ссорились, но обидно бывало: он звонит, просит прийти и посмотреть работу; а когда приходишь — то в ванную ему нужно, то ещё что-то. И я чувствую, плевать ему не то что на меня, а даже на моё мнение о его работах. Я перестал им интересоваться. Самая неприятная обида — не от правителей, а от друзей. Но с другой стороны, он был человеком с необычным восприятием мира, и этим, наверное, многое объясняется. Иногда я видел, как он, начиная работать, нарезал мелкие кусочки бумаги одинакового размера и нанизывал их на проволоку. И потом, когда писал, вытирал кисти об эти листочки и выбрасывал их.

Манежный скандал с белютинцами, которых поносили как абстракционистов, был важным поворотом в художественном климате. Как Вы относились к «Белютинсной студии»?

Сначала, как-то скептически. Непонятно было, как и чему там учат, жёсткая система... А потом выяснилось, что у него, в общем, всё свободно — развивайся и рисуй, как хочешь.

Ваши вещи можно назвать абстрактными, можно экспрессионистическими. Абстракция для Вас — это большая степень свободы или, наоборот, большая дисциплинированность? Ведь власть и консервативные художники её так боялись, надо думать, оттого, что просто не понимали...

Абстракция была модной, да. До конца её понять и объяснить сложно, но именно в абстракции личность художника, проявляется больше всего. Вот была выставка Злотникова в Московском музее современного искусства, — что-то мне очень нравилось, а насчёт чего-то другого я ему возражал. Но он показывает там себя. Он вообще очень одарённый человек, портреты хорошо очень пишет, «сигнальные системы» он, философствуя, писал, а потом, как мне показалось, стал писать, исходя из того, что он — Злотников. Вот так он натюрморт сделает, так пейзаж или портрет.

Вейсберг звонит, просит прийти и посмотреть работу, а когда приходишь — то в ванную ему нужно, то ещё что-то. И я чувствую, плевать ему на меня и на моё мнение о его работах. Я перестал им интересоваться. Самая неприятная обида — от друзей

То есть зависимость от собственного стиля и имиджа. А откуда у Вас был импульс экспрессивные абстрактные вещи делать, когда вокруг праздники-парады?

Это другой путь. У меня характер такой, что хотелось иначе писать. К тому же я знал мировую художественную жизнь. Да, и у нас что-то такое начинало созревать. Уже была группа, — по всей Москве, и по всему Союзу, и во Франции уже такая живопись развивалась...

Да и в Америке, где это, как считается, даже усиленно продвигалось властью... А у Вас откуда такая потребность?

Изначально — ещё из художественной школы, где можно было иметь своё мнение. Я всегда рассказываю, какой у меня там был счастливый месяц. Я заболел и месяц был дома. Я читал книги, много начитал, и когда вернулся в школу, был уже какой-то другой. У других всё могло быть иначе — всё от личности зависит.

Среди Ваших друзей были люди, которых вы считаете талантливыми, но творческая карьера у них не сложилась?

Так часто происходит. По разным причинам: у одного нет достаточных данных, другой раздваивается.

«Раздваивается» — Вы имеете в виду уехал из СССР? Нак Рабин и другие нонконформисты?

Рабин неплохой, но идти рядом с ним мне не захотелось. Почему? Мне неинтересно рассказывать анекдоты какие-то или жаловаться, что плохо живём. Почему это надо в живописи делать? Можно жить в очень плохих условиях, но в душе возвышаться, поэтому, пожалуй, Рабин мне не подходит. А кто там ещё? Который делает одно и то же — рожи — Целков. Вот, он нашёл что-то и всё время повторяет... Это неприятно, хотя, может, и сделано хорошо.

Художник попал в зависимость от ниши, которую занял...

Да, и кроме того, он сразу получил и деньги, и отзыв.

Деньги мешают художнику?

Нет, не мешают.

Как приходит художественный импульс — от впечатлений от других произведений искусства или вы по улице идёте и видите, скажем, что свет необычно падает?

А это совсем разные вещи. Когда смотришь живопись, это учёба, проход в область изображения. А когда по улице идёшь, там всех
разное впечатляет. Я всё время делаю рисунки. Вот, например, работа «Закат в горах». Солнце посылало луч, сзади были горы... Я стал обобщать, мне показалось, самое главное тут — солнце и луч. А потом, без моего ведома, смотрю, появилась такая штука, линия на красном фоне, — и получился «Закат в горах».

Когда Вы писали в советское время, думали о том, что делаете что-то новое, или просто работали и всё?

И новое делал, и просто работал.

Вы тогда шли другой, «неофициальной» дорогой и понимали, что в советской стране из-за этого какие-то возможности могут быть закрыты...

Ну, это психология... Вопрос характера.