Игорь Шелковский. Лариса Кашук, Игорь Шелковский. 2010

восторги, восхищение, то, что он нам дома показывал, когда мы приходили, это двадцатые годы, начало двадцатых, от двадцатого до тридцатого года, потом все пошло вниз. Когда я во второй раз поступал в училище, я уже совершенно не верил в реалистическое искусство. Как художнику мне помешало, что я поступил на театральное отделение. Всему, что художник увидел, он должен сам научиться. На театральном отделении, все, чему нас учили, эта академическая программа, коричневым цветом писать обнаженных. Мы это все делали, но чисто формально, чтобы сдать экзамены, получить стипендию. Мы это все презирали и не любили, для себя писали по-другому, многие писали в сезанистской манере, в гогеновсой манере, то есть искали.
       Потом начались знакомства с западным искусством и современным . Первый год училища, где-то октябрь, начало осени, вдруг по училищу распространяется слух, что в музей Пушкина привезли Матисса. Мы в тот же вечер идем туда. Музей тогда закрывался довольно поздно, часов в восемь-девять. Мы идем в этот музей втроем с моими друзьями.
       В это время некоторые мои друзья уже стали выставляться. Наташа Касаткина выставлялась, она сделала какой-то натюрморт в
стиле Гогена. На Кузнецком мосту висела работа, причем она выделялась из всех. Это было в 1954-55 годах. Тогда многих ругали, был Андрей Васнецов, целая компания была. Это был еще не хрущевский разгон, но тоже такого типа ругань, запрет, он оправдывался. У него было что-то типа Домье: фигуры какие-то темные – ничего особенного по теперешним нормам, но тогда это все производило фурор. Мы познакомились с Семеновым-Амурским. У нас был философский разговор, долгий-долгий, на выставке Матисса в музее Пушкина. Там повесили Матисса «Цветы в голубой вазе», Ван Гога «Круг заключенных», что-то Сезанна повесили. Всю эту

коллекцию в музее выставляли постепенно, не все сразу, а по капле. Мы познакомились с Семеновым-Амурским, шли пешком до его дома, это на Шаболовской, где радиобашня. Он нам сказал, чтобы мы приходили в воскресенье, там мы увидим произведения художника, которого мы никогда не знали. Конечно, мы пришли в воскресенье в двенадцать дня, пробыли до двенадцати ночи, смотрители его работы. Потом мы подружились. И до самого моего отъезда мы были самыми близким друзьями с ним. Эго было первое знакомство. Потом я познакомился в ЦДРИ, по-моему, на выставке Павла Кузнецова с Володей Слепяном в 55 году. Он был из Ленинграда, только приехал. Это тоже была бурная компания. Володя Слепян приглашал к себе всех, кого только мог. В основном, мы с Наташей Касаткиной почти ежедневно там были, Злотников был, Володя Слепян. Он принес много холстов, штук пять холстов Целкова. И зазывали тогда на Целкова. Были натюрморты с кактусами, агавой в стиле раннего Кончаловского, тогда это было под запретом. Слепян был очень хороший организатор всех походов к людям известным. Мы были на квартире Удальцовой на теперешней Мясницкой, она показывала свои работы, она была жива, старая больная женщина. Потом он организовал поход к Бурлюку. Он жил в гостинице, мы показывали ему свои работы, это было в мае 1957 года. Потом к Эренбургу, к Дейнеке. С Володей Слепяном я был два раза у Фалька. Он жил в прекрасной квартире, в мансарде на набережной. У него там даже был вид Кремля. Он много рассказывал, рассказывал про Париж, я даже запомнил некоторые его рассказы. И сам он был очень обаятельный человек, симпатичный, но живопись мне тогда его не понравилась серостью, что ли. У него ведь много неудачных работ, слишком потных, слишком записанных, слишком вялых по рисунку, женские портреты там были. А я тогда был ориентирован только на французскую живопись: Матисс, Пикассо. А тут что-то такое провинциально-серое, сложное, это потом мне эта