ХЖ №15. Виктор Мизиано. 1997

Пит Мондриан
Юрий Злотников

Пит Мондриан — главная любовь 50–60-х гг.
Даже легенда, что с ним трудно было партнерше танцевать — такой невероятный ритмический узор, — была пронизана смыслом.

Пит Мондриан — Европа. Структура, вобравшая в себя строительный стиль, устойчивость и исторический символ.

Иерусалим — дом трех религий. Приехал в Шартр на католическую Троицу. В Иерусалиме — Поступок.
Слово.
В Париже, Шартре — готика. Вот во что выросла христианская культура здесь, в центре Европы.

Пит Мондриан — готичен. Одновременно переводит архитектонику в ритм.

Пейзажи — земля и небо — равновесие. Иногда в небе что-то происходит.

Неожидан модерн. Штук, Беклин — почему здесь, у Мондриана?

Кубизм переработан в утрамбованный, сжатый в плоскость. Плоскость царственна, стационарна уже здесь, в ранней структуре.

Есть крупные фигуры в искусстве. Крупность модуля. Матисс, Татлин, Мондриан.

Деревья тянутся вверх к небу. И по дороге разветвляют структуру. Эта реальная структура переходит в абстрактную структуру, в ритм.

Как чисто от лишней ассоциации пространство плоскости.

Пейзажи с собором вверх в небо. Это не башни Интернационала
Татлина, но тот же простой монументальный ход.

Колоссальное доверие к иерархии, к данности.

Важность индивидуальности: все равны в значимости — и небо, и земля, и собор.

Это — музыка, старая фламандская, суровая добаховская. Музыка
витражей.

Мужество к организации. Мужество к простоте.

Клетка, кристалл, форма. Цвет комментирует белое плоскости.

Личное и конкретность. Личное и бесконечность.

Предмет — холст.

Организация — символ организации. Организация векторов и
нарушение как увеличение динамики с намеком на важность деталей, субъекта в общей структуре.

Символизм очень нагляден, и с ним легко справиться.

Духовное здоровье. Самоуважение. Важность существа, существования.

Легко соединяется субъективное с всеобщим.
Бесконечность в конечном.

Мондриан параллелен Матиссу. Немыслимая простота.

Анатомия организации.

Северная сдержанность (Я. ван Эйк, Н. Бор).

Культурный слой. Клод Моне, Сезанн, Сера.

Включение себя в структуру.

Позитивная сила. Музыка от хоралов до Армстронга.

Станковое, доходящее до понятия, обладающее величием и
применимое не только в архитектуре, но и в других человеческих
деяниях.

В ромбе с желтыми полосами одна полоса тоньше и этим диссонансом увеличивает завинчивание к сложной устойчивости, скольжение элементов по плоскости.

Структура, включающая в свой образ синтез и частное.
Интересно сравнить с аналогичными, но другими, с Лейденской
физической школой Г. Лоренца (Нидерланды).

Маленькая страна возносит строения ввысь. Такова энергия готики. В
сравнении с российским абстракционизмом видна измеренность
пространства Мондриана. Зажатость в корсет, кристаллизация. У
Малевича и Кандинского пространство безмерно, драматически
комментирует или, более верное определение, присутствует не
исследованным по отношению к частным элементам. Увидел в галерее Тейт, где в одном зале были и Мондриан, и Малевич, и Кандинский.

Сдержанность, импульсивность внутри как очаг строительства.

Историчность и актуальность взяты в тиски воли, которую как бы не
видно.

Витражи — пчелиное сцепление.

Путь от мистицизма теософии к позитивной метафизике, включающей воздух, джаз, Армстронга.

Удивительна математика, где число и бесконечность присутствуют
рядом.

Восток — медитация и европейское действие.

Гамлетизм без разрывания одежд.

Нет романтизма и конфликта русских мастеров и немца Бойса.

Все вытащено на поверхность и измеряется.

Конструкция Мондриана отличается
От Лисицкого с его порывом
От конструкции Н. Габо с тонкими весовыми магнитными колебаниями
От сюрреалистов с усложнениями мистических сопоставлений и как бы приключениями в мистику парадокса
От X. Арпа с чувственным освоением массы
От дадаизма с его кокетством.

Конструкция Мондриана — скелет динамической статичности, которая позволяет эту структуру воспринимать не только как архитектуру, но отбросить ее как притчу для зондажа более неочевидных значений.

И сегодня, после кульминации концептуализма, в нашем вполне еще 
полнокровном постмодерне с его перехлестом спекулятивного, как
важны вера, аналитическая ясность и стабильность Мондриана.

Юрий Злотников
Архаический темп русского авангарда 

Когда возникла тема статьи, я, анализируя ее, очень много критикую. Могу сознаться, что на протяжении многих лет тема меня мучила и давала повод взгляду на себя со стороны.
Поэтому, не исключая из контекста, не ставлю себя над и свободным от этой темповой доминанты.
Музей изоискусств имени Пушкина. ХУШ век России и Франции. В Белом зале слева Фрагонар — портрет Дидро, справа Рокотов — портреты, назовем это: как бы портреты «родителей Гринева» из «Капитанской дочки». Динамика Фрагонара и замедленный темп московской жизни Рокотова.
В чем здесь тайна? В скорости? А. Пушкин не случайно писал с «быстрооком художнике». Скорость тактики, подвижность мысли. Русская замедленность, задумчивость, уходящая в сказку, генетически пронизывает всю русскую изобразительную культуру. В ней и одиночество, особое, без тыла римского права, и фантазия хрупкого пантеизма, идущая от язычества, и сказка-мечта православия, вышедшая из Византии и обретшая свою северную личностно-молитвенную окраску, с примесью общинного мышления.
Во что это воплощается?
В разношерстность, одновременно тотально обреченную на движение-сон. Визионерские откровения с неприменимостью, с заколдованностью в особый темп. И этот темп окрашивает очень
зримо продукцию российского искусства. Выставка шестидесятников
«Другое искусство» и недавно показанная коллекция энтузиастов и
замечательных пропагандистов искусства этого времени Кенды и Якоба Бар-Геров «Нонконформисты» подтверждают сказанное выше.
Специфический же характер этого искусства — полная
невостребованность. 
Рядом соцреализм — искусство пропаганды. Искусство, манипулирующее массовым сознанием. И контраст создавал, еще более усугублял частный, подпольный характер этих проявлений.
Он отражал богемную, люмпенскую окраску бытия художников. Это были картины-мечты. И как ни странно, и О. Рабин с бараками, и И. Кабаков со сложными бытовыми путешествиями имеют одно лицо. Они делают свои работы с закрытым и закрепленным сознанием особой несвободы.
В чем особенность этой несвободы? Тяжелый быт? Социальная общага? Да! Но не только.
Страшная незащищенность, униженность личности создавали
интонацию закрытости и пространственной ограниченности. ​​​​
Все совершается в предельном пространстве. Жутко обреченном на
детерминизм внешний и так влияющем на самочувствие автора. И что же — это привилегия только тотального сталинского насильственного мира?
Вспоминается статья М. Н. Каткова (60 — 70-е годы прошлого столетия) о неактивности русской мысли в строительстве жизни.
У М. Горького англичанин говорит, что русские так живут, как будто бы делают одолжение. Русское архаическое, малодинамическое сознание, не доводящее мысль до упругости свободной воли. Цитадельное мышление. Иногда оно имеет отчетливую форму в театральности триптиха О. Целкова. В сюрреализме натюрмортов Д. Краснопевцева. В палеонтологии Д. Плавинского. В смутной архитектонике М. Шварцмана, так внешне напоминающей шехтелевский модерн и так целенаправленно пробивающейся к мистической иерархии.
Кабаковская графика напоминает рисунки глухонемых детей из института дефектологии, где потеряна интонационность почерка, или шараду-лабиринт, которая закреплена в неподвижную структуру своей самодостаточностью. Особая любовь к архаическому мировосприятию у М. Шпиндлера и В. Яковлева, которая малоподвижна, — экспрессия, не находящая выхода.