Декоративное Искусство 409 1991 №11. Базазьянц С. Б. 1991

ЮРИЙ ЗЛОТНИКОВ

      Обычно у нас еврейское искусство понимают как работы с шагаловской атрибутикой. Если человек рисует местечко, — это еврейский бытовой жанр. Но я думаю, что в понятии еврейского и нееврейского есть вещи более важные. Они лежат в глубинах иррационального, в глубинах особого рода мышления.
      Еврейское — искусство еще не совсем ясная категория. Я думаю, что безусловно, есть еврейский темперамент: своеобразный еврейский аскетизм мышления, который проявляется в пластике. Но я не могу сказать, что вижу еврейскую пластическую культуру. У меня нет твердых категорий. Меня, скорее, интересует не еврейская этнография, меня интересует иудаизм и христианство, их связь и противопоставление. Меня интересует то, из чего цементируется душа народа. И, конечно, то, как он верит, во что он верит — в этом проявляется его органика.
      ​​Я ощущаю свою принадлежность двум мирам одновременно — России и Израилю.
      Родившись в России и чувствуя ее пафос в столпничестве и стоицизме, то есть в той точке зрения, что ничто в мире нельзя изменить и перестроить, а можно только предстоять перед тайной, одновременно этот стоицизм и столпничество стали меня раздражать. Я увидел, что в современном мире, где нет уважения к его целостности, где рушатся общественные институты, усиливается терроризм, уважение к жизни и ощущение плоти как значительной духовной субстанции, очень важно.
      Я думаю, что именно поэтому маленькая страна Израиль оказалась в центре мировых проблем, как страна, где утверждена еврейская вера в важность бытийного сознания.
      Вся Тора — это катехизис жизни. Что такое еврейское понимание истории? Вот, допустим упоминается в Торе человек — и его родословная прослеживается до Авраама. И получается, что от Авраама до ныне живущего еврея народ образует единую семью. Из
такого понимания истории как семья, где в настоящем постоянно — присутствует прошлое, и рождается бытийность сознания. Но оно же включает момент вечности. Если я молюсь Богу — это уже вневременная категория.
      Делая работы к "Песне песней", я ощутил библейское отношение к​​​ ​​​​​​плоти как к некой важной субстанции. В библейском понимании человек — значимая величина, громадная, как вылепленный из земли глиняный Адам.
      Побывав в прошлом году в Израиле, я увидел мир, который оказался не совсем таким, как я его себе

представлял, но вместе с тем для меня это мир внутренне обследованный. В Израиле поражает обнаженная земля, обнаженные
породы, вставшие дыбом, и одновременно этот мир очеловечен. Это не Тянь-Шань, во вздыбленности пород есть человеческий план. Не случайно я долгие годы ездил в Восточный Крым. Внутреннее Крым
близок Израилю мощными стихиями, космичностью. В Крыму, как и в Израиле, есть большие категории — земля, небо, море. Художнический диалог больших субстанций для меня очень важен.
      Делая в 60-х — 70-х годах эскизы к "Руфи", я ощутил купольность неба, и мои представления оказались верными, В Израиле я увидел "твердь небес".
      Вернувшись обратно, я острее ощутил российское пространство, в котором все может начинаться, и, не завершаясь, возникать, снова. Россия — некое межкультурье, белый лист. Российское начало сильно во мне самом. Оно в эстетике неопределенности, в незавершенности движения, в визионерском существовании.
      Приехав сюда, я охладел к России в чем-то. Я очень люблю российский эллинизм, российскую соборность, ее широту, визионерство, ее женственное начало. После Израиля меня стала раздражать ее бесконечная  неконкретность, незавершенность, безалаберность, когда люди теряют время на пустяки, ведут бесконечные разговоры... Я почувствовал, насколько крепок израильский мир, как он силен.
      В Израиле есть обнажённая правда, которая выжимает из человека все лишнее. Глядя на вздыбленные породы, мы понимаем, что единобожие родилось именно здесь. Большие категории — небо, горы, море — действуют помимо сознания, физически. Религиозная неистовость составляет очень сильный план, и для человека европейской цивилизации может показаться плохо совместимой с полнотой чувственной жизни. В Израиле у меня возникло ощущение светского монастыря. Каждодневное неистовое молитвенное служение Богу и одновременно повсюду видишь чувственных еврейских молодых ​​​​​​людей, в семьях у всех помногу детей. Иудейское мировосприятие как дерево, которое пустило корни в землю, а ветки к небу. Во всем чувствуется уважение к плоти, к бытийному существованию.
      Российское мировосприятие нашло свое выражение в сказке про Снегурочку, которая растаяла, когда взошло солнце. Или в Иванушке-дурачке, вечно ловящем Жар-птицу и никогда не достигающем ее. Нереализованная вечная мечта. Эти два мировосприятия противостоят друг другу как зенит жизни и растворение в жизни, языческая радость смерти. Российское начало, если оно в человеке есть, уже неистребимо на всю жизнь. Поэтому русские эмигранты, живя на прагматическом Западе, так тоскуют по своей родине.
      Разговор о бытийном сознании — это разговор иудаизма и православия. Когда я уезжал из Израиля в Москву, мой брат сказал: "Ты знаешь в чем смысл праздника ханнуки? Это борьба эллинизма и иудаизма". И я уехал в Москву с этой тайной. В чем же аскеза еврейского сознания? Почему оно не соблазняется эллинизмом и почему оно противопоставляет себя эллинизму?
      Этнографически еврейский мир меня мало занимает. На протяжении 30-ти лет меня волнует спор иудаизма и христианства, этнические начала иудаизма. За эти годы я сделал работы к библейским книгам, "Руфь", "Песня песней". Вместе с работой "Рождение Иосифа" они составляют триптих. Поездка в Израиль была подарком реального вхождения в эту долголетнюю работу. Теперь я по-новому ощущаю два мира, которые всегда жили в моей душе — Россию и Израиль. Появилось полифоническое звучание. Я стремлюсь преодолеть раздвоенность. Все силы моей души — суммировать то и другое.