Юрий Альберт — Екатерина Деготь. Что этим хотел сказать художник? Виктор Агамов-Тупицын, Юрий Альберт и др. 2015

Юрий Злотников: Эти вопросы около искусства — вопросы не художника, а наивного соглядатая, наивного любителя искусства. Это работы на уровне бабьих сплетен на скамеечке. Это уже некоторого рода торговля — дай я что-то сделаю такое, чего еще не продавалось на международном рынке, чего не делал авангард. Товар, которого еще не было.
       Эти вопросы наивны, потому что ты заранее включен в бытование деланья искусства. Наивно-специальный вопрос по поводу специальности художника.
       В чем интерес таких вопросов?
       Может ли быть искусство просто реакцией?
       Эти работы — как милиционер, который стоит на посту и регулирует движение. Жанр этих вопросов — очень специфически конкретный, и я не знаю, как на них отвечать. Я скорее реагирую на характер автора — почему он их задает. Что он хочет выяснить и чего он хочет добиться, что он за человек, что ему неймется.
       Можно ли в искусстве ничего не отвечать и молчать?
       Это стремление прощупать человека, занимающегося искусством. Стремление вернуть его к действительности, желание что-то задеть, за что-то зацепить. Чтобы он почувствовал реальность, а не жил в эфемерии.
       Я бы назвал эти работы «столкновение Юрия Альберта с кухней создания искусства».

Юрий Злотников: Есть у художников выражение: «обжечься цветом». Что это значит? Цвет для художника — это море, в которое он прыгает, и чтобы не утонуть, он должен работать руками и ногами. Это его способ существования. Это важная, даже метафизическая, сторона художественной деятельности. Для российского горожанина цвет всегда — некоторая избыточность: по сравнению с ним даже русский крестьянин одевается ярко. Такова психика русского человека, который не может позволить себе никакого праздника. А цвет — это праздник
       Когда наши русские художники — Репин, Левитан — соприкоснулись с импрессионизмом, они реагировали на него довольно остро. Они жили среди тоскливой российской действительности, и отношение к цвету в России соответствовало ее дикому и несвободному существованию: то, что в Европе казалось нормальным, для русского человека было именно каким-то непозволительным праздником. Живописцев было мало. Был, конечно, Суриков — и не случайно в Италии он стал одним из немногих русских художников, которые так реагировали на Тинторетто: для него, как для варвара, было важно увидеть мощный цвет итальянского мастера.
       В этих работах Альберт задает много разных вопросов, ему все непонятно — что такое цвет, что такое черное, что такое белое. Все эти учебные схемы напоминают мне инструкции: как приготовить какую-нибудь еду, заштопать дырку — что-то сугубо скучное. Мне кажется, его работы носят какой-то дикий характер — он боится соприкоснуться с проблемой цвета. Как ни странно,

у русских художников к цвету есть и такое отношение — от забитости и тщетности жизни. Хотя цвет — это мощная мажорная стихия, она показывает масштаб мышления художника. Вопросы про искусство Альберт задает невпопад и проявляет то отношение к культуре и искусству, которое процветает в России у обывателя. И конечно, когда речь заходит о цвете, он делает заключения или совершенно дикие, или никакие.
       В этих работах нет вопроса — это скорее провокация: поговорить, а зачем — неважно. Это психологическая ситуация человека, казалось бы, свободного, — а на самом деле несвободного. Ситуация травмированной психики. Разговоры о ничем, о пустоте. Эти работы выглядят как вопрос, но не требуют ответа — это сотрясание воздуха. Они построены по схеме известного анекдота:
— Хаим, о чем ты задумался?
— Думаю, что будет, если убрать из фамилии Балтрушайтис букву «к».
— Так ее же там нет.
— А если вставить?
— А зачем?
— Вот я и думаю...