Музыка была не виновата. Борис Робинсон. 2005

Музыка глазами художника

Рассказывает Юрий Злотников

Перед войной, перед эвакуацией я поступил в Стасовскую музыкальную школу. Меня готовила старая пианистка, соседка. Но во время войны я стал рисовать, и это так меня увлекло, что, вернувшись в Москву, я поступил уже в другую, в художественную школу. Примерно с сорок пятого года начал серьезно ходить в консерваторию. Слушал старых пианистов — Нейгауза, Файнберга, Гольденвейзера; в Скрябинском музее — Софроницкого. Музыка была очень важной составной частью моего развития, и даже помню момент, когда жалел, что все-таки не пошел по линии музыки.
Одновременно было, конечно, увлечение живописью. Довольно рано, благодаря своему другу Грише Дервизу, я попал в дом Фаворских-Ефимовых, старых художников. Фаворский, Ефимовы, их

дом — словно бы продолжение какого-то домотканого, усадебного мироощущения. Это было замечательно, но уже в пятидесятые годы меня тянуло к социальному драматизму. Я любил в Москве разные фабричные места. Очень близко мне стихотворение Цветаевой «Рабочая застава».
И в это время я сталкиваюсь со стихией Шостаковича. Как, почему это произошло? Я старался не пропустить ни одной его премьеры. Помню даже ряд, где он сидел со своей женой Ниной Васильевной и маленькими еще детьми — Максимом и Галей. Это было в партере, где-то ряду в десятом, и я его остро наблюдал.
Фигура Шостаковича вообще врезалась в меня — по своей нервозности, особенности, даже по неуклюжести: эти его, своеобразные шажки, которыми он шел, семенил... — его фигура сочеталась у меня с иллюстрациями к Маршаку «Человек рассеянный». И питерская культура. Он тоже вышел оттуда.
Шостакович для меня сразу был фигурой в чем-то знаковой — и по своей остроте, и по своей какой-то необычности. И конечно, музыка его, в которой было пространство российское. Я ощущал его не только в Седьмой симфонии, знаменитой Блокадной, но во многих его работах, ощущал как бы жизнью, протекающей в этом большом пространстве. Бердяев говорил — «ледяное пространство России». Особый драматизм и эпичность этого пространства

Мне очень хотелось ближе узнать Шостаковича. В пятьдесят четвертом я стажировался в Большом театре. Как-то на репетиции оперы Кабалевского «Никита Вершинин», где присутствовал Шостакович, подошел и просто сел рядом с ним. И наблюдал, как он нервно слушает музыку, нервно барабанит пальцами. Я не пропустил ни одного его камерного концерта. Однажды с квартетом Бетховена он исполнял в квинтете фортепианную партию. Я потом слушал Рихтера, но это было все не то. Шостакович играл как Буратино, такая в звуках рояля была токкатность и металличность. Шостакович для меня вообще очень сильно связан с урбанизмом, с особым советским урбанизмом. Начиная с таперских его вещей, начиная с «Выборгской стороны», со всего этого фольклора, доходящего до трагического гротеска, его творчество пропиталось драматизмом улицы и жизни. Я был на концерте, где исполнялся его еврейский цикл, — такая взвинченность, такая поразительная концертность звучания этих песен...
Я думаю, Шостаковичу хотелось, чтобы его вещи исполнялись. Для него это было болезненно. На всех премьерах, на которых я был, он всегда присутствовал. На премьере Десятой симфонии я сидел рядом, и недалеко сидел Нейгауз. Он все воспринимал с большим энтузиазмом и говорил: «Чего вы не аплодирусете?» Динамическая эта симфония и этот вечер - до сих пор я его очень чувствую.

Портрет Ильича был заказан для Комбината графического искусства, давно. Когда главный художник комбината Никольский увидел, он сказал: «Спрячь и никому не показывай». Сейчас я подбирал работы для вашей книги, и всплыл этот портрет, меня поразила жестокость — такая жестокость.

Вот еще пара — Демьян Бедный и Максим Горький на I съезде писателей. Фигура Демьяна Бедного... вроде бы баснописец, а страшноватая фигура. Он был близок к партийной элите. Не случайно знаменитое есенинское «Ефим Лакеевич Придворов».

Мравинский дирижирует Восьмой симфонией. Я его много раз слушал. А рисовал по фильму, где он беседовал с музыковедом Золотовым, просто с экрана рисовал. Мравинский рассказывал о Восьмой симфонии, как он рассматривал партитуру. Мне было очень интересно, потому что шостаковические симфонии — это такая жуткая, невероятная драматургия.

Помню, как-то в Малом зале, спустившись в курилку, я увидел курящего Шостаковича. И тут же —такой молодой, хотя очень старый по возрасту Нейгауз, с голубым каким-то невероятным галстуком... Эта удивительная смесь свободы с несвободой. Соединение культуры, очень большой, с острым ощущением сегодняшнего пульса жизни. Сложный конгломерат. Люди существовали в несвободе, и был какой-то аристократизм. И конечно, искусство, в котором нельзя ничего задавить, ничего нельзя запретить. Я с любовью смотрел в той курилке и на Шостаковича, и на Нейгауза.
У Шостаковича очень сильны два момента. Один — его человеческие слабости, которыми мы все, люди, полны «Когда не требует поэта...» — пушкинские слова. И второй — сила творчества, которая поднимает, делает человека даже пророком, потому что эта «ледяная страна», это громадное ощущение пространства в симфониях Шостаковича было знаковым вообще для эпохи.
Не случайно его перекличка с Микеланджело. В детстве я читал книжку «Бетховен/Толстой и Микеланджело» Ромена Роллана о сложной драматичности этих гениев. Шостакович пишет цикл на сонеты Микеланджело, полный трагизма. Большие художники очень одиноки. Особенно. Потому что они живут масштабно, думая о человечестве в целом.
Вот сейчас прошло много времени, и думаешь об этом Марше из Седьмой симфонии — это марш не для гит-

леровской армии, он созвучен с ощущением нашей жизни в России. Музыка Шостаковича — та боль, которая не проходит, она всегда актуальна. И прежде всего по отношению человека-художника к миру. Мир часто не принимает художника, обижает.
Шостакович очень близок мне по своему мироощущению. По отваге, перемешанной с трусостью. С трусостью очень даже понятной — нервного и забитого человека. Муж его сестры был арестован, мать жены арестована... А он пишет героические оратории — такие монументальные советские вещи... И понимаешь, что было под этим... Какая под этим была боль, какая сложная дисгармония.
Уже после смерти Шостаковича я слушал его «Антиформалистический раек» — о том, как проходило ждановское судилище. Удивительно, что стихию, творческую стихию большого художника ничто не может остановить. Она прорывает все, как поток, как энергия. Для меня такими художниками, которые отражали эпоху тоталитаризма, были Зощенко и Шостакович. Они отразили сюрреализм нашей жизни. Зощенко создал особый язык, язык советского мещанина, а Шостакович передал во всем драматизме пустынность и громадность страны. У него именно масштаб, географический масштаб страны.
Я, конечно, очень любил Прокофьева, тоже ходил на его концерты, был дружен сего сыном. Прокофьев был ле-

Мстистав Ростропович называл Шостаковича своим музыкальным отцом.

У Рихтера есть высказывание, что Дебюсси и Стравинский — это выход куда-то в античность, а Стравинский — вообще космос. Стравинский занимался музыкальной математикой, занимался как языком, утонченным, сложным. Перепробовал разные эпохи музыкальной культуры двадцатого века. Уже будучи глубоким стариком, в Нью-Йорке, он дошел до очень сложных современных тенденций. А Шостакович, несмотря на гениальную музыкальную одаренность, был захвачен социальной стихией российской советской жизни. Рихтер любил Шостаковича и играл его, как свою музыку, музыку из своего мира.

гок, аристократичен и поражал своей музыкальностью, в которой звучал такой древний русский этнос.
В Шостаковиче же было то, что было на улице, что составляло образ сакраментальности нашего государства. Жизнь Шостаковича: питерская школа, первая симфония — интересно, что Глазунову это было совершенно не близко, но он сразу отметил своеобразие и силу замечательного мальчика; дружба с Соллертинским; работа с Мравинским в Питере; переезд в Москву, — я это все воспринимаю как свое, очень заинтересованное свое, хотя у меня совсем другая жизнь. Он был для меня каким-то мерилом социальной отзывчивости.
Я его хоронил. Похороны тоже были очень характерны для Шостаковича. Я пришел в Большой зал консерватории, ожидая, что будет толпа, будут национальные похороны... На Герцена (сейчас — Никитская) у входа в консерваторию с двух сторон стояла милиция и не пускала в ворота. Когда вынесли гроб, вышло несколько человек — Мравинский, Хачатурян, родственники... — небольшая группа. Мы с приятелем схватили такси и поехали на Новодевичье. Приехали, когда уже несли гроб. Я увидел его сына, внука-пианиста... И мы, вся эта процессия, прошли к могиле. Хачатурян... я видел, как он споткнулся и заплакал... В общем, здесь тоже была небольшая группа, музыканты в основном. Строгий Мравинский... И все это — похо-

ронные машины фешенебельные, только-только появившиеся в Москве, какая-то странная изолированность, исключительность... Я подумал: Боже мой, а не хороним ли мы человека в футляре, чеховского? Символизм этих похорон был такой же, как и в его жизни.
Недавно я слушал Шостаковича в Большом зале консерватории, где каждый май в годовщину Андрея Дмитриевича Сахарова на его вечер собираются разные физики, общественность... В этот раз звучала только музыка Шостаковича. Я слушал — поразительно, как трагически он еще актуален. Насколько это еще неисчерпанная тема, захватывающая нас, потому что мы продолжаем жить в государстве с очень непростой историей...

Ю. Злотников

Это я видел по телевизору — Шостакович слушает «Нос», свою оперу, в Камерном театре. Он больной совершенно. И вот это нервное прослушивание — самое сильное мое последнее впечатление о Шостаковиче.

Афиша к спектаклю «Леди Макбет Мценского уезда», поставленного в 1997 г. в Новосибирском Государственном Академическом Театре Оперы и Балета