Pastor. Избранные материалы 1992-2001. Вадим Захаров, Мария Порудоминская. 2009

Юрий Злотников

      Перед войной, занимаясь у старой милой пианистки, поступил в музыкальную школу.
      Рисование — чудо, когда отец рисовал в стенгазету или сентиментальный пейзаж зимней русской деревни.
      Мама отвела в шесть лет в Дом пионеров. Помню черно-черный карандаш “негр” и яблоко, нарисованное этим карандашом в объеме. Осталось ощущение невероятного чувственного переживания, запаха, осязания.
     Помню ёлку, подарки, свинец солдатиков, животных. Мама, КТО родил же-ребенка? — Его мама, — “его” было отброшено. Мама, роди жеребенка! Ощущение воды. Погружение. Рано проснувшаяся чувственность. Все мучило и давало порыв к освоению предмета, мира.
      Война, запахи фугаски, переезды по Уралу. Казахи (чай с салом). Вши. Проводы скромного русского парня из госпиталя на фронт. Как он рисовал кошек! Одновременно чтение в двенадцать лет “Преступления и наказания”.
      Рисование суммировало все, пока не осознанное.
      1943 — хочу только рисовать. Поступаю в художественную школу. От дикости подражания перехожу к серьёзному. Увлечение портретом. Рисовал всюду — около церкви нищих, в метро, дома близких. Интерес к психологии. К нюансам. И... вдруг страстное влечение к музыке. Рисование стало документальным, отобразительным, скучным. Музыка — само движение-существование во времени. Острота эмоции. Бесконечность. Консерватория и читальный зал в Доме Пашкова — Библиотеке имени Ленина — стали любимыми университетскими местами.
      К рисованию слова пришел в более старших классах. Альбомы в
библиотеке. Эпохи, прокрученные в увлечении то тем, то другим
художником, и как-то постепенно соединялось с наукой, с техникой.
      Рисование — исследование стали близкими понятиями.
      Анатомия — долго мучило незнание. Посещение занятий  анатомии в физкультурном институте.
      Архитектура, дизайн, форма — целесообразность — увлекало.
      Стиль, история, своеобразие — увлекало очень.
      Помню Сарьяна во втором амфитеатре Большого зала  Консерватории.
      Острое восприятие ассоциации в живописи Сарьяна в сочетании с музыкой — возбуждало очень. Это было до знакомства с Сезанном.
      Постепенно музыка соединилась с живописью и стала мощным выражением бытия. То, что я занимаюсь знаковой живописью, не  уводит меня от чувственной реакции, и это даст органику. Связь не нарушена. Древнее присутствует сегодня.
     Вечное — Рембрандт.

Вечное — Сезанн.
Рембрандт — от театра, очень похожего на его учителя Ластмана, до “Ассур, Аман и Эсфирь”, где время бесконечно и так отличается от современников (малых голландцев). Сезанн — борьба постижения. Мир, преображенный волей художника.
      Выставка Пикассо — поразила игра. Авторское присутствие в жесте, в свободе поведения.
      Абстракция казалась привнесенной, умозрительной. Но ушел с головой в работу. Граница изображения, узнаваемости и знаковой комбинаторики. Граница трудная. Долго обживалась до языковой определенности. Языковая определенность родилась от ясности тенденции, метода (сигнальная система).
      Абстрактная работа позволяет уйти от фрагментарности, дает возможность импровизации. Строгость структуры и, главное, ритм. Здесь возникает моя любовь к музыке. И часто композиторы — Веберн, Хинлемит, Стравинский, Кейдж — давали больше, чем художники.
      Меня увлекает процесс, который выливается в серни. Трудно перехожу из одного состояния в другое. Могу запойно работать. Могу пребывать в апатии, но работа всё равно продолжается. Перерывы важны как накопление. Все, что происходит в искусстве последних десятилетий, дает импульс и кормит ту форму работы, которая давно сформировалась. Кризиса жанра нет. Работа позволяет реализовать чувственные переживания и аналитические процессы.
      Нет обмена веществ. Нет реализации в жизнь. Боюсь успокоенного созерцания.
     Но одиночество дает возможность интеграции, прокручивания идеи, без ажиотажа молодой агрессии.

Всю жизнь пробиваюсь к органике и боюсь российского занудства, окраинной культуры.
      Что такое процесс рисования?
      Касание, энергия жеста для меня важны. Может быть, это реализация чувственности, сублимация, но, безусловно, в чем-то процесс близок к половому акту. Кульминация другая и захватывающая. Она дает спокойное ощущение освоения и перспективу дальнейшего процесса.
      Именно в пластике проявляется сильное чувственное начало.
      Наибольшая атака чувственного и породила работу над “Сигналами”.
      Эта работа была высшим проявлением переживания и анализа. Думаю, что без сенсорики работа пуста, или же она замаскирована в других формах, но всегда учитывается. Вечное писание цифр у польского художника Опалки — параноическое стремление перехитрить житейское время и, конечно, сжатая сенсорика. Умозрительность, которой страдает концептуализм, не вскрывает
чувственное, а закапывает в спекуляцию или же, в лучшем случае, дает ей интерпретацию в динамике поступка в анализ действия. Но то, что нас восхищает в пластическом выражении, — открытая чувственность, переработанная в визуальное понятие.
      Сознание, если смотреть сверхтрезвым взглядом, кажется эфемерным. Рисование при наличии фото — кустарным промыслом. Фортепьянная игра В. Горовица, С. Рихтера. Дирижирование Е. Мравинского. Полуобнаженный рисующий П. Пикассо в фильме “Тайна Пикассо”. Что поражает? Включение всего человека, всей его физики. Напряженное прожитие времени, где с преодолением трудности достигается гармония.
      Иллюзия? Заблуждение?
      Помню экзамены в институт. Как только старался сделать рисунок иллюзорно, а не строительно, все разваливалось. Когда работаешь творчески, координируется все в собственной физиологии.
     Интенсивно прожитое время — единственное человеческое счастье.