ART. Молодое Лицо Российской Фотографии. март/апрель 2013. Шалва Бреус, Мария Рогулёва. 2013

Юрий Злотников

В творчестве Юрия Злотникова объединены два противоположных мировоззрения 1960-х годов, физиков и лириков. Интерес к промэстетике и работа художником-оформителем сочеталась с исследованиями онтологической природы цвета. Юрий Злотников и Ленинградец Евгений Михнов-Войтенко — пионеры советской абстракции, разработавшие собственные художественные системы. Серию работ "Сигнальная система", которую Злотников начал делать ещё в 1940-е годы, он продолжает до сих пор.

Еще в школе я увлекся Сезанном. Он и сейчас для меня главный ориентир в искусстве даже после всех этих поп-артистов. А тогда ни Сезанна, ни Ван Гога как бы не было, имелись только подарки Сталину. Я ходил рисовать в дейнековский институт (Московский институт прикладного и декоративного искусства. — «Артхроника»), занимался в голубкинском музее у скульптора Григорьева, пока в 1951 году его не посадили за теософию. После худшколы я готовился поступать на мехмат, рисовал в клубе ЦДКЖ на Каланчевке. Туда ходил какое-то время Янкилевский, там мы познакомились с Вейсбергом. В это время пытался поступить в Суриковский, но Модоров поставил мне на экзаменах все двойки.
      Жизнь складывалась так, что я был кустарь-одиночка без мотора. Но общался с интересными людьми. Был такой ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы им. Н.Г. Чернышевского), его потом разогнали. И я приятельствовал со многими его студентами. Весь этот круг отсидел. Я мечтал работать в дизайне — единственной области, где можно было что-то делать. Преподавал в детской студии и одновременно работал на ВДНХ, десять лет делал проекты для павильона «Механизация и электрификация сельского хозяйства». Моими друзьями были не художники, а математики: Есенин-Вольпин, Успенский. Великий математик Гельфанд у меня купил две абстрактные работы. Дима Гутов, когда познакомился со мной, сказал, что помнит мои иллюстрации в детской энциклопедии: я там пока зал, как окрашивать станкоинструментальный цех и пульт управления. Это тогда называлось «инженерная психология».
      Я торчал в Библиотеке Ленина, там был клуб: собирались люди в курилке и трепались. Со Слепяном мы виделись уже очень часто. Поэтому фестиваль 1957 года не был для меня открытием Америки, как для Мастерковой и Немухина. В Третьяковке есть моя работа «Счетчик Гейгера», я сделал ее в 1955 году. А первая выставка моих «Сигналов» прошла раньше, в 1947-1948 году на квартире Алексея Каменского на Маросейке.
      Кабаков, Булатов, Васильев учились со мной в худшколе. Они ко мне ходили домой смотреть «Сигналы». Но Кабаков ни разу обо мне не упоминал. Это очень характерно. Скоро они, пробиваясь на западный  рынок, начали делать продукцию, которая могла заинтересовать американцев. Империя рухнула, и они поехали на Запад с протянутой рукой. Здесь я вижу глубокий социальный дефект. Для меня существует культура живописи, культура языка. И когда появляются разрушающие ее соц-артовские компоненты, делается эксперимент социального порядка, меня эта сторона раздражает. Социальный план, как у Босха, Брейгеля, Брехта, как то, что делал Мейерхольд в «Ревизоре», для меня важен. Но делать из этого газетную информацию... Даже этот парень, Соков, талантливый человек, но Сталин и Ленин на фоне пейзажа — просто дешевка.
      Что такое наш авангард, я вижу на примере моего двоюродного брата Левы Рубинштейна. Ни разу он не был у меня в мастерской, не интересовался мной как художником. Не случайно, мне кажется. Я нахожусь в какой-то странной позиции по отношению к нашим. Эти леваки не леваки, они не знают, с чем меня кушать. Гриша Брускин морщится, когда видит меня. Во всей этой социологической игре, и у Левы тоже, есть некоторая дешевочка. Такая газетная цивилизация.
      Плеяда американцев — Раушенберь, Стелла и этот малый на букву «У», которого Косолапов копирует, — они первооткрыватели. Это дает им подвижность и даже космичность. Но им мешает прагматика. Русская культура интересна своей непредсказуемостью. Много дикости и неизвестного в русской культуре. Поэтому я живу здесь.